Анна еще в 2004 году говорила: «Вот увидите, Путин начнет войну против Украины»

Режиссер Эрик Бергкраут вспоминает героиню своего фильма Анну Политковскую, убитую ровно 20 лет назад

Швейцарский режиссер-документалист Эрик Бергкраут был хорошо знаком с журналисткой «Новой газеты» Анной Политковской, много снимал ее при жизни. После ее убийства эти многочасовые записи их разговоров послужили материалом для его документальной ленты «Письмо к Анне». Спустя двадцать лет после ее гибели он вновь работает над фильмом о ней, пытаясь понять, почему предупреждения Политковской о путинской России остались тогда неуслышанными. «Новая газета Европа» поговорила с Бергкраутом об Анне, войне в Чечне, ответственности Запада, усталости от плохих новостей и цене, которую приходится платить, когда общество отворачивается от правды.

— Как вы познакомились с Анной?

— Я снимал фильм «Кока — голубка из Чечни», он был посвящен Зайнап Гашаевой и другим чеченским женщинам, которые рассказывали о зверствах во время чеченских войн и после них. Для меня было важно, чтобы в фильме прозвучал и голос человека, который не был чеченцем. Таким голосом и стала Анна.

— Что вообще привело вас из Швейцарии в Чечню? Почему вас заинтересовала эта война?

— Знаете, мой отец родился в Вене. Он еврей и в 1938 году был вынужден бежать из Австрии. Это оказалось непросто. Швейцария сначала его не приняла, и он уехал во Францию. Самым сильным воспоминанием моего отца было то, с каким оппортунизмом жители Вены относились к депортации евреев и к тому, в каких условиях те оказались… Думаю, на всех нас лежит своего рода ответственность — не отворачиваться, не закрывать глаза на происходящее.

Было и другое обстоятельство: моя сестра Ева работала тогда учительницей, и у нее были ученики из Чечни. Что-то вроде программы обмена: они приехали в Швейцарию на год. Это происходило, кажется, в 2002 году. Я познакомился с некоторыми из этих учеников и поначалу просто не мог поверить в то, что они рассказывали мне — что им и их семьям пришлось пережить в Чечне. Именно так я погрузился в эту тему. Я начал читать о Чечне. Потом я узнал о Зайнап Гашаевой, о ее деятельности. И понял, что надо снимать фильм.

— Вы снимали Анну и Зайнап — русскую и чеченку, которые дружили и обе документировали военные преступления российской армии в Чечне: Анна как журналист, Зайнап как правозащитница. Что вы думаете сейчас об их союзе? И как он вообще был возможен, учитывая войну между их народами?

— А почему нет? Я имею в виду, что если мы разделяем настоящие человеческие ценности, то религия и национальность не должны иметь для нас такого большого значения. Позже я понял, что многие представители российской оппозиции мыслили очень националистически. Знаете, мне кажется, что этот растущий сейчас во всем мире национализм — настоящая болезнь, причем очень опасная. И он всё усиливается и усиливается.

Я не разделяю эти взгляды. И Анне это тоже было совершенно чуждо. Наверное, именно поэтому многие высказывания Анны справедливы не только применительно к России — они имеют гораздо более универсальный смысл, понимаете?

Зайнап и Анна были как сестры, и мне это в них очень нравилось. Во время съемок у нас втроем случались и очень веселые моменты, хотя ситуация постоянно была на грани и всегда оставалась опасной. Но каким-то образом они обе всё равно жили полной жизнью. Это произвело на меня очень сильное впечатление. Поэтому для меня в их отношениях не было ничего сложного или удивительного. У меня было ощущение, что они разделяли одни и те же ценности, и именно это их объединило. Всё одновременно настолько просто и настолько сложно.

И сегодня мне очень жаль Зайнап, потому что многое из того, ради чего она и ее подруги работали, так и не осуществилось. Тогда они надеялись, что состоится международный судебный процесс по поводу военных преступлений в Чечне. Конечно, ничего подобного не произошло.

— Я знаю, что вы встречались с обоими Кадыровыми — отцом и сыном. Что вы можете рассказать об этих встречах?

— С Ахматом Кадыровым я встретился в Женеве, на заседании Комитета ООН по правам человека (Ахмат Кадыров выступал в Женеве в октябре 2003 года, вскоре после победы на президентских «выборах» в Чечне, которые проходили под дулами автоматов российских военных и силовиков. — Прим. ред.). Моей съемочной группе тоже удалось туда попасть, поскольку заседание было открытым. Я взял с собой Зайнап Гашаеву. Она подошла к Кадырову и заговорила с ним по-чеченски. И он согласился с ней. Кадыров сказал ей: да, русские приезжают в Чечню только для того, чтобы заработать денег или что-нибудь вывезти оттуда. Это было совершенно невероятно, потому что то, что они оба чеченцы, оказалось сильнее любых договоренностей [с федеральной властью] и любых попыток придать легитимность всей этой чеченской «операции».

И я включил потом их разговор в «Коку». Зайнап всегда говорит мне, что этот эпизод очень важен для чеченской истории. Думаю, так как все происходило в Швейцарии, то они не очень понимали контекст и не вполне представляли, кто я такой. Поэтому и удалось снять диалог Зайнап с Ахматом.

А позже, в 2004 году, я поехал в организованную Кремлем пропагандистскую поездку по Чечне. Это был такой нелепый, плохо поставленный спектакль для горстки журналистов: нам показывали мир, которого на самом деле не существовало.

Будучи человеком из Западной Европы, ты совершенно не готов к существованию такой двойной реальности. Разве что, возможно, сейчас господин Трамп в США тоже практикует своего рода двойную реальность, которую можно сравнить с российской.

Мы приехали в Гудермес. Это был город Рамзана Кадырова — повсюду спортивные центры и улыбающиеся люди. Там мне удалось поговорить с Рамзаном. Ему тогда еще не было тридцати, поэтому президентом он быть не мог (согласно Конституции Чеченской Республики, президентом этого региона может быть избран гражданин РФ не моложе 30 лет. Кадырову тогда было 27, и он занимал пост первого вице-премьера. — Прим. ред.). Я спросил его: «Вы станете президентом?» А он ответил мне: «Никогда! Никогда, ни за что я не стану президентом!»

Человек, который руководил этой поездкой, всё время был пьян — причем начинал пить с самого утра, потому что работа у него, конечно, была мерзкая, к тому же немного опасная. Так вот он стоял перед ареной для спортивных единоборств и говорил мне, уже будучи сильно пьяным: «А позади вы видите футбольный стадион Гудермеса». Потом он обернулся и понял, что совершенно ошибся. Этот эпизод я тоже включил в «Коку». Это был очень дешевый спектакль, но благодаря ему я действительно понял, что такое двойная реальность. Так что это было интересно. Это помогло понять, как всё здесь работает.

В какой-то момент тот человек сказал мне: «Знаете, в прошлом месяце у нас здесь была Анна Политковская. Я показывал ей Чечню, и она была так рада увидеть, как здесь всё изменилось». На мгновение это действительно сбило меня с толку. Потом я позвонил Анне в Москву и рассказал ей эту историю. Она была по-настоящему потрясена. То есть этот человек прекрасно знал, что она находится по другую сторону, но всё равно так отчаянно соврал мне. Конечно, Анна никогда не говорила ему, что она довольна тем, что происходит в Чечне.

— Когда вы снимали Анну, то, конечно, не могли знать, что ее убьют. Вы уже тогда собирались сделать о ней отдельный фильм? Расскажите немного о том, как появилось «Письмо к Анне».

— Документальное кино — это противоположность пропаганде. Во всяком случае, именно так я понимаю свою работу. Ты пытаешься разобраться в происходящем. А сейчас мы живем во времена, когда пропагандой занимаются со всех сторон.

Я познакомился с Анной во время работы над «Кокой», и мне было невероятно интересно то, что она рассказывала. У меня в Цюрихе хранится огромное количество отснятого с ней материала, который не вошел ни в «Коку», ни даже в «Письмо к Анне». Всё это было настолько захватывающе, а я тогда еще и сам не до конца понимал, куда меня приведет работа над «Кокой», поэтому просто разговаривал с ней и снимал. Наше общение продолжалось и после завершения «Коки». Я снимал ее в Москве, в редакции «Новой газеты», в ее кабинете, снимал ее в Европе: Анна иногда приезжала на показы «Коки». Последний раз мы встретились в Женеве…

Я очень хорошо помню 7 октября 2006 года. Я был со своей семьей. Мы где-то купались, а потом сели в машину. Было шесть часов вечера, я включил радио, чтобы послушать новости… И первая моя мысль была: я должен сделать фильм о ней. Я чувствовал своего рода ответственность, потому что у меня на руках оставались все эти съемки, потому что я был знаком с ней. Я действительно чувствовал, что обязан сделать этот фильм.

— Спасибо вам. Горько это говорить, но, кажется, западный мир не услышал Анну.

— Она очень хорошо понимала правила игры западных демократий. У нее не было никаких иллюзий на этот счет. То, что происходило уже после ее смерти — как западноевропейские демократии предпочитали не обращать внимания на нарушения прав человека [в таких странах, как Россия], — в итоге привело к тому, что теперь за это приходится расплачиваться всем, в том числе войной в Украине.

Я помню, как пригласил на французскую премьеру «Коки» в Париже и Зайнап, и Анну. Сначала атташе швейцарского посольства очень обрадовалась этому. Но через два дня она позвонила мне из посольства и сказала: «Нет, это невозможно. Два человека, находящиеся в оппозиции к Путину, — мы не можем этого допустить. Мы нейтральная страна». Это было нелепо! Мне было очень неприятно: я должен был позвонить Анне и сказать ей, что приехать нельзя. А ее это просто позабавило. Она не была шокирована. Она очень хорошо понимала логику западноевропейской политики.

— Я немного запуталась. Премьера была во Франции, но именно швейцарское посольство сказало, что вы не можете пригласить Анну...

— Да, фильм-то был швейцарским. Просто он выходил во французский кинопрокат. И совершенно обычная практика, когда посольства разных стран занимаются продвижением своих национальных фильмов. Поэтому швейцарское посольство и было вовлечено. Но это просто такой эпизод, не самый важный. Для меня он лишь показал, что Анна очень хорошо понимала наши реалии. У нее не было никаких иллюзий.

— Сейчас вы работаете над продолжением фильма об Анне Политковской и уже записали для него несколько интервью. Эта тема так и не отпускает вас?

— О нет, все эти годы после я как раз не очень-то был погружен именно в «российскую» тему. Даже так и не выучил русский! Я снимал другие фильмы. Написал две книги: одну — об истории моей семьи, другую — о моей жене (швейцарская писательница Рут Швайкерт умерла в 2023 году от рака. — Прим. ред.).

Но когда началась война в Украине, все механизмы путинской системы проявились в полной мере. Анна была права. И в каком-то смысле — я ни в коем случае не сравниваю себя с ней — прав оказался и я, потому что занимался этой темой еще 25 лет назад. И, конечно, неизбежно возник естественный вопрос: а что делать сегодня?

Несколько месяцев назад у меня появилась идея своего рода возвращения к истории Анны, нового взгляда на нее спустя годы... Я пытаюсь рассказать о двадцати годах политики и жизни общества через судьбы людей.

Я уже поговорил с Зайнап Гашаевой (она по-прежнему живет в эмиграции), с Дмитрием Муратовым (он остается в Москве — это производит на меня очень сильное впечатление), с Михаилом Ходорковским (у меня есть фильм и о нем, я дважды ездил в Сегежу в Карелии, где он тогда отбывал наказание: один раз с его родителями и один раз с его адвокатом Каринной Москаленко)...

Еще я записал интервью с Рафаэлем Глюксманном. Я немного знал его отца, философа Андре Глюксманна. У них в Париже был своего рода салон, где собирались представители российской оппозиции, включая Анну Политковскую. А Рафаэль теперь занимается политикой, и у него есть президентские амбиции. По его словам, при встрече с Анной он испытал то, что по-французски называется coup de foudre. Обычно так говорят о любви с первого взгляда. Когда он встретил Анну, она произвела на него такое же сильное впечатление, какое когда-то произвела на меня.

Рафаэль признался мне, что Анна еще в 2004 году говорила ему: «Вот увидите, Путин начнет войну против Украины». Знаете, мне самому понадобилось много времени, чтобы по-настоящему осознать, насколько агрессивна политика Путина. И это заставляет меня много думать о том, существовало ли в начале этого века какое-то окно возможностей, когда события могли пойти по другому пути. Пытался ли он тогда сблизиться с демократическими странами? Или с самого начала его целью было восстановить нечто вроде Советского Союза? Я не знаю точного ответа.

— Для Политковской было принципиально важно увидеть происходящее собственными глазами, самой проверить факты. Насколько такой подход важен для журналистики сегодня — в эпоху дезинформации, социальных сетей и искусственного интеллекта? 

— Она сделала себя проводником той реальности, в которой жила. Она хотела встречаться с людьми, была очень близка к ним, проживала вместе с ними их опыт, пропускала всё через себя — и из этого складывалась картина общества. И я по-прежнему думаю, что это и есть настоящая журналистика. Именно так работает хороший репортер. Конечно, вначале у тебя может быть какое-то представление о том, с чем ты столкнешься. Но потом ты должен быть открыт тому, что происходит на самом деле, что ты видишь своими глазами, и постоянно сверять свои изначальные представления с этим реальным опытом. Я сомневаюсь, что искусственный интеллект способен это воспроизвести.

Она заплатила за это высокую цену. Я говорю не только о самой ее смерти, но и, например, о ее личной жизни, которая тоже пострадала, потому что в какой-то момент работа стала для нее приоритетом. Знаете, она ведь была очень одинока.

Но здесь нельзя давать советы. Для Анны это был глубоко личный выбор. Она была готова идти на такой риск. Я уверен, что она не хотела умирать, но знала, что такое возможно. Нельзя советовать другому человеку заходить так далеко. И поэтому, если я досниму этот фильм, то он будет называться «Цена правды».

Но на это название можно посмотреть и с другой стороны: какова цена того, что правду не принимают во внимание? Люди погибают сейчас каждый день. Мы забываем об этом, когда просто смотрим по телевизору, как говорят политики, как проводят пресс-конференции. А в Украине каждый день погибают люди. Я уверен, Анне было бы неважно, кто погиб — русский или украинец. Эти люди платят цену за то, что двадцать лет назад к правде не прислушались. Это огромная трагедия. И я не вижу, чем это все закончится. Я действительно не вижу.

— Как вы думаете, почему открытым обществам так трудно вовремя услышать предупреждения журналистов, правозащитников или представителей оппозиции и отнестись к ним всерьез?

— Мне кажется, многие политики ошибочно воспринимают права человека и их соблюдение как что-то второстепенное, не настолько важное. Именно это и происходило в отношениях Путина с лидерами западноевропейских стран — начиная с Ширака и Шредера, а затем и при Меркель и Саркози: мол, права человека — это всего лишь детали, а экономические интересы важнее. И теперь мы видим, к чему это привело. Я считаю, что это ошибка. Соблюдение прав человека необходимо в том числе и для сохранения мира.

Мне очень нравится фраза Анны: «Общество, которое принимает ложь, примет и насилие». И это действительно так. И теперь миллионы людей расплачиваются за это.

— Анна на собственном опыте видела и подробно описывала, как авторитаризм постепенно разрушает общество. Видите ли вы сегодня в западных обществах какие-то процессы или тенденции, которые напоминают вам то, о чем писала Политковская?

— Знаете, иногда мне действительно кажется, что история делает несколько шагов назад. Сейчас многие в Европе боятся, что путинская Россия может напасть на другие страны. Экономическая ситуация не слишком стабильна. И на этом фоне я вижу множество тенденций, которые мне совершенно не нравятся: рост национализма, успех правых партий, неприятие чужаков. И я вижу всё больше нежелания слышать чужую точку зрения.

Я боюсь, что если Ле Пен победит во Франции, это станет для Украины серьезнейшей проблемой. Посмотрите, например, на Германию, на правую партию, которая говорит: больше никаких денег украинцам, беженцам. Причем во многом это совершенно иррационально, потому что Западной Европе нужны люди из других стран, которые будут здесь работать. Это своего рода защитная реакция на страх: закрыться, защищать собственную территорию вместо того, чтобы оставаться открытыми.

Но у нас по-прежнему есть работающее гражданское общество и разделение властей.

— Вы цитировали слова Анны: «Когда несправедливость становится нормой, она перестает вызывать возмущение». Как происходит так, что общество постепенно перестает реагировать на несправедливость? И что можно этому противопоставить?

— Мне кажется, противостоять этому могут люди, у которых хватает мужества не оставаться в стороне, высказывать свое мнение и заставлять других задумываться, вместо того чтобы просто закрывать глаза и выбирать самый легкий путь. В этом смысле Анну можно назвать героем. Думаю, такие люди, как она, не слишком заботятся о престиже, возможно, меньше зарабатывают. Но именно такие люди могут быть своего рода лекарством от привычки закрывать глаза на происходящее.

— Что вы думаете об усталости от новостей? Новости часто вызывают тревогу и разочарование, и люди просто отворачиваются от них, перестают следить за происходящим. Мы видим это во всем мире, в том числе в Европе: значительная часть общества сознательно избегает новостей. Но на примере России мы знаем, что людьми, которые не имеют доступа к информации или не хотят ее получать, гораздо легче манипулировать. Как вернуть интерес к новостям и желание понимать, что происходит, даже если это неприятно и некомфортно? Можно ли вообще переломить эту тенденцию?

— Я не идеолог, и у меня тоже иногда возникает желание просто ничего не смотреть. У меня есть маленький дом на юге Швейцарии. Иногда я приезжаю туда и занимаюсь помидорами, которые растут возле дома. И мне кажется, это совершенно нормально. У каждого должен быть свой сад. Невозможно двадцать четыре часа в сутки быть погруженным во всё безумие этого мира.

Сейчас я в Париже. Сегодня утром я зашел здесь в супермаркет. Купил рыбу, и когда я расплачивался, женщина на кассе сказала мне: «О, я так люблю эту рыбу! Моя мама прекрасно ее готовила». И рассказала мне рецепт. И это, конечно, не имеет никакого отношения ни к Владимиру Путину, ни ко всем катастрофам этого мира. Но для меня совершенно необходимо, чтобы в повседневной жизни оставалось место для таких вещей...

В иудаизме есть одно изречение, которое я очень люблю и которым стараюсь руководствоваться в жизни. «Если я не за себя, то кто за меня? Если я только за себя, то что я? И если не сейчас, то когда?» То есть если я сам не буду отстаивать свои интересы, заботиться о себе, то кто это сделает? Этому тоже нужно научиться в течение жизни. Но если я забочусь только о себе, а не о своих соседях, если я националист и мне безразличны люди в других странах, — тогда кто я? Это уже вопрос морали: каковы мои нравственные принципы? И последняя часть: не рассуждать о том, что когда-нибудь в далеком будущем нужно будет что-то сделать, а стараться реагировать здесь и сейчас.

— Как вам кажется, какой главный урок сегодня можно извлечь из жизни и работы Анны Политковской?

— Очень важно — я бы даже сказал, принципиально важно — понять, кто ты, а потом жить в соответствии с этим пониманием, следовать тому, кем ты себя ощущаешь. Мне кажется, что именно так можно прожить жизнь с наибольшим достоинством и внутренней красотой. Я не хочу сказать, что сам способен так жить. Понимаете, для меня это скорее образ, пример. Конечно, то, как закончилась ее жизнь, — трагедия. Но в том, как она прожила свою жизнь, было и какое-то особое достоинство. Я бы сказал, даже своего рода красота.

— Вы режиссер. Наверняка у вас в памяти есть яркие кадры-воспоминания об Анне. Какие всплывают первыми?

— Я помню, нашу последнюю встречу в Женеве. Очень хорошо помню, как она взяла меня за руку. Это был какой-то особенный момент. Но поймите меня правильно: у нас с ней не было никаких романтических отношений. Но в этом ее жесте была какая-то нежность. Я и ее саму воспринимал именно такой: твердой, решительной, бескомпромиссной — и одновременно нежной. Что может быть сильнее и прекраснее такого сочетания?

И еще я очень хорошо помню, как она принесла Дмитрию Муратову свою статью. Я снимал эту сцену в редакции «Новой газеты». И я помню, как она ждала его реакции, хотела понять, устраивает ли его текст. Мне кажется, она предъявляла очень высокие требования к собственной работе. В этом она, возможно, была похожа на художника. Художники ведь постоянно сомневаются: достаточно ли хорошо то, что они сделали? И это тоже было красиво.